Из якудза в идолы

Кирито Сакураги привык к простым правилам. Его судьба узкие переулки ночного Токио, запах дождя на асфальте и железная дисциплина клана. Он не задает лишних вопросов. Выполняет приказы. Его уважают, его боятся, и этого всегда было достаточно. До того дня, когда патриарх клана ставит перед ним задачу, от которой у молодого якудзы леденеет кровь. Ему предстоит внедриться в мир идолов, в это яркое, незнакомое месиво из блесток, улыбок и фанатской любви. Цель — защита дочери босса, которая мечтает о сцене. Кирито должен стать её телохранителем, её тенью в самом неестественном для него окружении. Он меняет черный костюм на пестрый сценический наряд, прячет татуировки под длинными рукавами, а вместо привычной угрозы в голосе учится выводить фальцетом милые песенки. Каждый день — пытка. Каждый репетиционный зал — поле битвы, где его оружие бесполезно. Но постепенно что-то ломается внутри. Давящая тишина зала перед выступлением начинает напоминать напряжение перед разборкой. Адреналин от аплодисментов — выброс после удачно завершенного дела. Он ловит себя на том, что отрабатывает хореографию с той же яростной концентрацией, с какой когда-то дрался в подворотнях. Граница между ролью и реальностью трещит по швам.

Прошлое не отпускает. Старые связи, долги и враги напоминают о себе, угрожая хрупкому новому миру, который Кирито, к своему ужасу, начинает считать своим. Он стоит на сцене, залитый дурацким розовым светом, и видит в толпе знакомое лицо из прежней жизни. Улыбка не сходит с его губ — этому научили хореографы, — но глаза становятся холодными и острыми. В этом и есть главный конфликт. Не в смене профессии, а в столкновении двух сущностей внутри одного человека. Жесткость против открытости. Цинизм против искренней, почти детской веры его новой напарницы, Махиро, в мечту. Он должен защищать её не только от видимых угроз, но и от правды о себе. Каждый его шаг — это балансирование на лезвии. Одна ошибка — и карьера идола рухнет, раскрыв мрачные тайны. Другая — и он подведет клан, предаст доверие патриарха. Из этого противостояния рождается нечто третье. Не бывший якудза и не притворный идол. А человек, который наконец-то сам выбирает, кем ему быть. Его движения на сцене становятся увереннее не от зубрежки, а от обретенной внутренней силы. И когда в финале ему приходится сделать окончательный выбор, он понимает, что настоящая сила — не в умении ломать кости, а в способности сохранить то светлое, хрупкое, что ему нечаянно доверили. Даже если для этого придется сжечь мосты в тот мир, который когда-то был для него всем.