Человек-дьявол: Плакса — Рекап

Дэндзи просыпается от знакомого гнета. Не от кошмаров, хотя они тоже есть, а от тишины. От этой квартиры, купленной на кровь и цепи, которая кажется слишком большой, слишком пустой. Он выиграл. У него есть крыша, еда, даже странная семья — Наюта, Аки, Пауэр. Но победа оказалась похожей на чистый лист бумаги: пугающе белой и бесконечной. Он механически готовит завтрак, слушая перебранку Пауэр и Аки, и ловит себя на мысли, что скучает по весу бензопилы на плечах. По простоте цели — выжить. Сейчас выживать не нужно. Нужно жить. А это, как выясняется, куда сложнее. Его дни заполнены школой, покупками, глупыми поручениями Общественной Безопасности, но в центре этого круговорота — тишина. Он стал Человеком-Дьяволом, чтобы прикоснуться к мечте, а теперь мечта размазана по стенкам тостера и расписанию дежурств. Даже его связь с Почитой, дремлющей в его груди, стала тихой, почти бытовой. Иногда Дэндзи смотрит на свои руки — руки, что рубили демонов, — и не понимает, что ими делать теперь, когда нечего рубить.

Все меняется с появлением Цуруги Юто. Этот демон не рыщет в темноте; он выходит на сцену при свете дня, превращая страх в спектакль. Его атаки — не слепые вспышки ярости, а холодные, расчетливые перформансы. Он не просто убивает; он создает сцены, где жертва играет главную роль в собственном кошмаре. Для Дэндзи это новый вид битвы. Против Юто нельзя просто броситься в бой с ревом мотора. Нужно думать, нужно чувствовать ритм его чужой, театральной жестокости. И здесь, в этом противостоянии, Дэндзи начинает что-то щупать сквозь свою апатию. Не ярость, а нечто иное — острое, живое понимание угрозы. Угрозы не только ему, но и этому хрупкому, нелепому миру завтраков и ссор, который он построил. Аки, всегда сдержанный и burdened, теперь выглядит измотанным до предела. Пауэр, обычно оглушительно беспечная, на секунды затихает. Наюта молча наблюдает, и в ее молчании читается вопрос. Дэндзи сжимает шнур стартера на своей груди. Ощущение знакомое, металл и пластик впиваются в пальцы. Но на этот раз это не жест отчаяния. Это выбор. Он заводит мотор не потому, что иначе умрет, а потому, что иначе эта тишина, это хрупкое бытие, которое он едва научился называть жизнью, будет разорвано в клочья чужим сценарием. Рев бензопилы звучит уже не как крик зверя, а как ответный вызов. Грубый, неотшлифованный, но абсолютно человеческий.